Рубрика: Поверх барьеров

Менеджмент: между наукой и искусством



Каюсь, цитата номера — моя работа. Еще лет восемь назад по прочтении одной из первых серьезных книг по менеджменту, в которой среди прочего развенчивались некоторые управленческие стереотипы, мысль, весьма похожая на «закон Хеллера», пришла мне на ум как-то сама собой. Тогда эти слова казались верхом остроумия. Позднее я не единожды с удивлением обнаруживал, что не оригинален в своих догадках: пассажи о менеджменте как мифе попадались у разных авторов — от гуру управления до записных остряков.
Кстати, первой реакцией на мое предложение была реплика главного редактора: «Нам не нужно записное остроумие». Пришлось защищаться: доказывать, что «закон Хеллера» не так банален, как это представляется на первый взгляд, что смысл, заключенный в одних и тех же словах, может быть порой диаметрально противоположен, что он может изменяться по мере «постижения человеком тайн искусства управления»… Словом, я вкратце и не без пафоса изложил восьмилетнюю эволюцию смысла хеллеровского «закона» с тех пор, как впервые сформулировал его для себя.
«Вот и отлично, — подытожил главный, — напишешь об этом в “Теорию для практики»». Так появилась эта статья — рассказ об одиссее современного менеджмента, его пути между Скиллой и Харибдой, наукой и искусством…


Из тьмы веков
«Первый миф науки управления состоит в том, что она существует», — часто в этих словах звучит высокомерие ученых мужей, представляющих науки с многовековым «стажем», которые в лучшем случае считают менеджмент неким наукоподобным образованием или «карманной» дисциплиной экономики.
«Первый миф науки управления состоит в том, что она существует», — не менее часто вторят им руководители-недоучки, пытаясь оправдать собственную интеллектуальную лень, некомпетентность или авторитарные принципы управления.
Недоверие академических кругов и, увы, практиков управления не могло не сказаться на определенном комплексе неполноценности новой сферы человеческих знаний. И если для развитых стран — это уже давно пройденный этап, то у нас, как известно, менеджменту все еще приходится доказывать свое право на «прописку» среди общественно значимых дисциплин, а профессии «менеджер» — на официальное признание.
Наверное, одна из причин такого положения — слишком малый срок, минувший с тех пор, как менеджмент из очередной выдумки буржуазных идеологов стал вузовской дисциплиной. Если же говорить в целом, то этот комплекс коренится в запоздалом оформлении менеджмента в рамки научного знания. Действительно, кажется загадкой, почему столь важная отрасль знаний так поздно (только на рубеже XIX–ХХ веков) приобрела статус науки? Теоретики управления отвечают на него нечасто, но ответ способен многое прояснить в сегодняшнем дне менеджмента.
На мой взгляд, это объясняется мифом о сакральном характере власти, который бытовал тысячелетия и все еще продолжает влиять на сознание и подсознание масс и отдельных людей. Иначе говоря, зачем изучать управление, если есть теология, астрология, алхимия, генеалогия и политика? Власть иррациональна (божественна или демонична) по своей природе, поэтому об управлении говорили исключительно в контексте власти и космогонии — некоего высшего порядка, недоступного пониманию простых смертных.
Понадобился отрезвляющий цинизм Макиавелли, чтобы сделать власть объектом рационального анализа. Но этого было слишком мало, чтобы из хаотических озарений мыслителей, военных стратегов и практического опыта управления последующих эпох создать науку об управлении, которая бы окончательно вышла из «тени власти» (Комаров, 2001). Менеджмент был этакой дисциплиной-призраком, бродившим по Европе, пока в начале ХХ века в Новом свете не начался золотой век науки управления, пиком которого стала «революция менеджеров».

 
Золотой век научного управления
«Первый миф искусства управлять людьми состоит в том, что оно существует», — так мог бы сказать Фредерик Тейлор или другой сторонник школы научного управления. Впрочем, роль гениальных теоретиков этого направления в превращении менеджмента в науку не стоит переоценивать. Для того чтобы маятник качнулся в сторону строгой научной кодификации понадобилась энергия класса профессиональных управленцев. Их желание функционально выделиться из контекста власти и собственности, привело к тому, что в противостоянии этим мифическим феноменам они вооружились позитивистской научной доктриной, превратив менеджмент в исчерпывающий, как им казалось, набор принципов и методов, предназначенных для повышения эффективности производственного процесса.
Сегодня в подавляющем большинстве учебников по истории управления это называют «значительным шагом вперед» по сравнению с «ненаучным» менеджментом. Однако достаточно посмотреть на тейлоризм с точки зрения идеологии, как такая оценка покажется несколько преувеличенной. По меткому замечанию Р. Коха, разница между донаучным и научным управлением аналогична отличию «авторитарного плохого» и «авторитарного хорошего» менеджмента (Koch, 1995). Следовательно, правильнее говорить не о качественном шаге вперед, а о «выжимании» максимально возможного из существовавшей парадигмы управления. И Тейлору, и Форду еще долго будут припоминать их уничижительные высказывания о рабочем классе. Однако, как это ни парадоксально, научная организация труда (НОТ) была едва ли не официальной управленческой идеологией в тоталитарном СССР.
Таким образом, школа научного менеджмента вывела в свет не столько новую науку об управлении, сколько новую рационалистическую доктрину менеджмента — вторую после макиавеллизма.
Рвение, с которым ученый люд бросился испытывать на прочность и позиционировать очередную идеологему как научную дисциплину, едва не привело к печальным последствиям. От классической ясности научного управления к середине века не осталось и следа. Теория менеджмента, благодаря стараниям неофитов, рекрутированных из других дисциплин, стала напоминать винегрет разнородных подходов и методологий, что не могло не поставить под сомнение самостоятельный научный статус управления.

 
Купи слона, или Джунгли управленческой теории
«Первый миф науки управления состоит в том, что она существует», — мог бы сказать любой практик менеджмента в 50–60-х годах, ознакомившись с учебниками по данной дисциплине и пытаясь сложить в единую картину пазл, состоящий из множества фрагментов различных дисциплин и порой взаимоисключающих подходов. Именно в то время с подачи Генри Кунца появляется выражение «джунгли управленческой теории», характеризующее тогдашнее состояние науки управления.
С тех пор, по большому счету, ничего не изменилось. Вводные главы учебников по менеджменту, особенно отечественных, представляют собой, за редким исключением, скучнейшее чтиво. Теоретики управления все тужатся придать наукообразие весьма мозаичной картине подходов, методологий, дисциплин и т. п. При этом все они вынужденно прибегают к «волшебной силе искусства», заполняя ею пробелы и несоответствия в управленческой теории.
«Исследователей и менеджеров-практиков, которые видят большие потенциальные возможности для совершенствования управления, тревожит множество подходов в теории менеджмента, которое, будучи обескураживающим и губительным, приводит к некоему подобию борьбы в джунглях» (Koontz, 1961). Немного позже Г. Саймон остроумно заметил, что «если это джунгли, то в них бродят огромные слоны» (Simon, 1964), что в общем-то должно было свидетельствовать в пользу возможности создать некую единую теорию. Думаю, эти мифические «животные» будут небезынтересны практикам менеджмента. Перечислю наиболее значимые подходы и их «идолов»:
эмпирический — основанный на анализе конкретных управленческих ситуаций. Адепты этого подхода поклоняются Опыту, пытаясь на основе обобщения примеров успеха и неудач разработать некие универсальные правила эффективного управления. Но где вероятность того, что ситуации прошлого повторятся и в будущем?
с точки зрения человеческих отношений, т. е. индивидуальной и групповой психологии. «Идол» — человеческий фактор. Школа человеческих отношений внесла огромный вклад в развитие менеджмента второй половины ХХ века. Именно с Хоуторнских экспериментов, можно сказать, началось обратное движение практики управления от претенциозно научных принципов к искусству межличностного взаимодействия. Многие теоретики и сегодня молятся на человеческий фактор, но стоит ли сводить к нему приоритетные задачи управления в информационную эпоху?
с точки зрения социальных и позднее — социотехнических систем. По повторяемости слов «система», «системный» в словаре современного руководителя можно предположить, что этот подход является доминирующим. Однако слишком часто в устах практиков «система» звучит всуе. На деле немногие руководители уделяют внимание такой важной проблеме, как влияние технологии на человека;
с точки зрения управленческих решений. «Идол» — рациональный выбор. Сторонники данной школы попытались сделать антураж принятия решения осью управленческой теории и практики;
с точки зрения информационного центра — более актуальное развитие предыдущего подхода. Информация — это уже не «идол», а настоящий «бог» современной эпохи, менеджеры — его «жрецы»;
операциональный подход некоторое время претендовал на роль интегрального с перспективами на разработку единой теории управления. Его суть состоит в том, чтобы систематизировать управленческие знания путем сопоставления с практикой менеджмента — тем, что реально делают руководители. «…Он заимствует и объединяет из всех других подходов те элементы, которые имеют отношение к управлению как таковому и могут принести наибольшую пользу практикам менеджмента в понимании их задач» (Кунц, 1981). Как говорится, с мира по нитке…
Четко разграничить эти подходы практически невозможно, поэтому с границами операционального ядра управления, а следовательно, его научным статусом как отдельной дисциплины, существуют определенные проблемы. Это объясняет, почему авторы современных учебников на уровне высокой теории ограничиваются двумя «слонами»: теорией систем и ситуационным подходом. Первый напоминает будущим боссам о таком мифическом монстре, как энтропия, второй — о протеичности ситуации, т. е. необходимости учитывать конкретные условия.

 
Информационный век
Знаете, как называются компьютерные станции на профессиональном сленге? — «Железо». Так что, продолжая эпохальную метафору, наш информационный век можно обозначить как «железный». Однако прежде чем представить менеджмент в его контексте, не могу пройти мимо одного весьма примечательного совпадения.
Спустя десятилетия после «джунглей управленческой теории» Г. Минцберг, Б. Альстрэнд и Дж. Лэмпел начали свой учебник по стратегическому менеджменту с шуточного стихотворения «Изучение слона». Факт более чем символический, поскольку книга называлась «Strategy Safary. A Guided Tour Through the Wilds of Strategic Management» — «Стратегическое сафари: экскурсия по дебрям стратегий менеджмента», где был представлен целый «бестиарий» школ стратегического менеджмента* (Mintzberg, 1998). Однако наученные горьким опытом теории управления исследователи не стали прибегать к эклектике и собирать «слона» по частям, отдав это увлекательное занятие на откуп практикам.
О чем это говорит? Прежде всего о том, что поиски баланса между наукой и искусством, теорией и практикой в современном менеджменте уже неактуальны. Мне кажется, они не были актуальны уже после того, как завели исследователей в «джунгли». Уникальность менеджмента в том и состоит, что он является совершенно особой областью человеческих знаний, где наука и искусство, теория и практика, интуиция и рациональный выбор должны образовывать единое целое.
Если посмотреть на историю менеджмента ХХ века, то окажется, что каждый новый шаг вперед был вызван продвижением не научного метода, а мировоззрения — очередной идеологемой с весьма поверхностным экспериментальным обоснованием. За примерами далеко ходить не надо: о некоторых из них уже рассказывалось на страницах журнала. Вот наиболее впечатляющие:
Хоуторнские эксперименты Э. Мэйо и Ф. Ротлисбергера, когда «неточный анализ результатов исследований дал толчок развитию движения за человеческие отношения, определившему развитие управленческой теории и практики на четверть века вперед» (Daft, 1997);
теории стилей управления К. Левина и Р. Лайкерта (подробнее см.: Бабич, 2002);
теория иерархии потребностей А. Маслоу, которая вообще не была подтверждена научными исследованиями (подробнее см.: Ногин, 2002);
наконец, теории Х и Y Д. Мак-Грегора, который «подчеркивал роль веры в управлении» (Koch, 1995).
Как видим, история управления — это последовательная смена идеологем, точнее — мифологем1. И прежде чем вы припишете мне вывод о том, что менеджмент — это миф, хотел бы, чтобы вы глубже проникли в смысл этого понятия.
Для большинства руководителей слово «миф» обозначает «заблуждение» или «сказку» — то, чего по возможности следует избегать. На самом деле, это весьма поверхностная трактовка. Мифология представляет собой символическую форму культуры2, которая не ограничивается рамками ее первобытного состояния. Это — истоки картины мира, мировоззрения, которые во многом предопределяют поступки и рациональные гипотезы. Именно отсюда берет начало такой феномен, как интуиция. Миф — это и синкретическая форма знания, и орудие преобразования мира. У каждого века и общества своя мифология, и то, что казалось непреложной истиной в предшествующие эпохи, потомки принимали за причудливую игру воображения. Современная мифология, конечно, мало напоминает первобытную, но принципы мифотворчества мало изменились за историю человечества.
«Первый миф науки управления состоит в том, что она существует», — для меня эта фраза не издевка, скорее — констатация факта. Миф о менеджменте как науке был действительно первым при позиционировании новых принципов управления в общественном сознании. Миф о «тихой» революции менеджеров стал символом веры людей, постепенно освобождавшихся от мифологии власти и собственности. Сегодня «труды и дни» менеджера больше не состоят в управлении людьми. Он создает среду, контекст для раскрытия творческого потенциала подчиненных. И здесь не обойтись математическими методами или психологией. Нужна вера.

 

Никита Нечипорук.

Комментирование закрыто.